Следы на мне

Так Евгений Гришковец назвал свою книгу, в которой рассказал о людях, сыгравших важную роль в его жизни. Коротко и емко.

Однако следы на нас оставляют не только люди, с которыми мы сталкиваемся лицом к лицу, но и книги, фильмы, музыка... Где-то след совсем незначителен, как царапина, оставленная девушкой. Где-то - и тут немалую роль играет состояние психики - больше похож на рубец. Одна вещь успокаивает, другая - заставляет прозреть, открыть глаза. И далеко не каждый автор способен оставить впечатление, которое переживет мотылька, родившегося в день прочтения нами книги или просмотра фильма.

"Тень ветра" Карлоса Руиса Сафона - из тех вещей, что сначала воспринимаются просто как неглупое и увлекательное чтиво, позволяют удаляться от книги на дни и недели, однако ближе к концу затягивают и похищают твое сердце.
Роман с романом завязывался прохладными летними вечерами на черноморском пляже. Шум прибоя. Глаза закрыты. Аудиокнига. Чтец с тинейджерской (впрочем, главному герою тоже совсем немного лет) ноткой в голосе, что сперва немного раздражает. Послушал часик и без тени сожаления вырубил. До позднего вечера или до следующего пляжа. С интересом, но вяло.

И тем не менее, сразу бросилось в глаза, что это не Дэн Браун и не Перес-Реверте – мысли глубже, язык поэтичнее, переживания острее. Наверное, не зря, появившись только в XXI веке, книга уже успела обогнать по суммарным продажам все испаноязычные романы, кроме «Дона Кихота» и «Ста лет одиночества». И все-таки до времени седьмой печати было рано.

Точка невозврата находилась дальше. Не в августе, а где-то в конце сентября – начале октября. Когда позади остались Сухум и Москва, Саранск и Минск. Когда понимаешь, что все самое светлое, что должно было произойти в этом году, уже состоялось. И ты остаешься наедине с собой, работой и… книгами. Вот тогда, где-то на исходе десятого из восемнадцати часов аудиоверсии ты окончательно привязываешься к «Тени ветра». Да, наивных вещей хватает, а многие образы, поступки идеализированы. Однако интрига жива до самого конца, события удивительны, Барселона уже – твой город, а эмоции главного героя – твои эмоции. И все, что накопилось за два – кстати, довольно странных – месяца, фонтаном выходит из тебя с последними минутами этого необычного романа. Такие встряски просто необходимы, когда чувствуешь, будто что-то внутри тебя ржавеет, что-то нарушилось в мировоззрении, что-то пошло неверным путем. Благословенны те произведения, которые, если и не делают нас чуточку больше человеком, то хотя бы дарят такую иллюзию. И пусть жить от этого не становится легче – скорее, наоборот – однако ты веришь, что так правильнее, и где-нибудь, когда-нибудь это сыграет свою решающую роль. Главное – не останавливаться.

Вот пожалуй, и все. Браться за «Игру ангела», сюжетно связанную с «Тенью ветра», пока не тянет. С одной стороны, впечатления от первой книги и сейчас, в декабре, еще сильны и их трудно будет перебить свежим дыханием. С другой – традиционная боязнь испортить мнение слабым продолжением. В общем, какая бы она хорошая ни была, подождет.

Впрочем, Хулиан Каракс – герой «Тени ветра» - здесь возразил бы мне. Ведь, как он однажды сказал:

- Книги – они как зеркала: в них лишь отражается то, что у тебя в душе.

  • Current Music
    John Surman - Edges of Illusion

Еще одна история..

Льва Дурова пригласили на фильм про Хрущева «Серые волки» (причем, к его собственному удивлению, на роль Микояна). Один из эпизодов снимался в охотном хозяйстве, где с тридцатых годов охотились генсеки. Там Дуров подружился со старым егерем, служившим еще при Сталине.
- Однажды, позвонили нам от Хрущева: едет, мол, сам, а с ним Хоннекер, который на зайцев охотник, а у нас за день до этого зайцы под забор загончика подрылись да и в лес ушли все! - рассказал егерь. - Хрущев приезжает, я ему: так, мол, и так. Он в крик: "Политику мне портить! Всех посажу-изничтожу!" Я с перепугу и придумал. "Давайте, - говорю, - возьмем шкурку заячью, что на стенке с прошлого разу висит, зашьем в нее кота нашего Ваську, да на Хоннекера и выпустим! Он не заметит, пальнет, пойдет в баньку, а мы тем временем ему кролика рыночного зажарим!" Никита вдруг засмеялся: "А, давай, - говорит, - точно не заметит, немчура!" Вот стоит Хоннекер "на номере", загонщики на него котяру нашего в заячьей шкуре выгоняют. Немец: "Ба-бах!" - да и промахнулся. А "заяц"-то как заорет: "Мя-а-у-у!" - и с этим диким криком - на дерево, одним махом аж до самой верхушки! Хоннекер ружье выронил, за сердце взялся, на землю сел. Тут прям на месте инфаркт у него сделался. Его, конечное дело, в Москву повезли, а Никита наш все же в баню пошел.

НеПОЧТительное настоящее

Артуро Перес-Реверте
Почтальон больше не звонит дважды

Когда-то они были моими героями. Я представлял их себе, как в черно-белых фильмах: вот они идут, наклоняясь вперед, навстречу бьющему в лицо ветру, пробираются по заснеженным равнинам со своими тяжелыми кожаными сумками, готовые доставить письмо даже ценой собственного здоровья и жизни. Они приносили и добрые, и недобрые вести и нередко делили с адресатами их радости и печали. Диалоги типа: «Мне очень жаль, Мануэль, я уверен, что ваш мальчуган умер, как подобает мужчине…» или: «А ну-ка, давайте, я вам прочту. Дорогая сестра, надеюсь, что, когда ты получишь это письмо…»
Я видел или представлял их себе такими — людьми, считающими делом чести доставить пришедшее письмо, даже если на конверте стоит лишь кое-как нацарапанное имя и название улицы или населенного пункта. И я помню, как на Рождество, когда повсюду звучали самбомбы и раздавались вильянсико , почтальон, опустив на пол набитую письмами сумку, на несколько минут задерживался в прихожей, а мой дед вручал ему что-нибудь в подарок и угощал рюмочкой анисовки или коньяка. В те времена почтальоны принадлежали к тем взрослым, которых дети уважали: к таковым относились врачи, учителя, военные, священники, жандармы и почтальоны.
Были почтальоны деревенские — им приходилось преодолевать снег, грязь, дожди. Были почтальоны городские — они, согнувшись под тяжестью своей ноши, каждый день ходили вверх-вниз по десяткам и сотням лестниц. Были те, кто в отделении связи раскладывал брошенные нами в почтовый ящик конверты по специальным ящичкам, чтобы потом отправить их в разные далекие города со звонкими названиями: Шанхай, Москва, Бейрут, Гавана. А еще была совершенно особая категория — королевские почтальоны, которые работали в декабре, нося письма, адресованные Королям-волшебникам .
Да, именно так: в этом было волшебство. В прежние времена почтальоны несли на себе знаки, данные им богами для того, чтобы в них узнавали посланников слова и чувства, любви, солидарности, общения между людьми, разделенными расстоянием и жизнью. И вправду было что-то магическое в их внешности и атрибутах: фуражке, значках, сумке. О чем бы ни шла речь, их появление всегда вызывало трепет, исполненный ожидания, тайны, которая вот-вот раскроется. Тогда письмо всегда означало неизвестность и обещание. Поэтому мы любили и в то же время побаивались того, кто вручал его нам со всем уважением, полагающимся предмету, который он держал в руках. Таков на протяжение многих лет был для меня образ почтальона — человека, который всегда звонит в дверь дважды и превращает обычное вручение конверта в дело чести.
Как-то раз мне довелось познакомиться с одним из них — стариком-почтальоном, уже вышедшим на пенсию, — и он уверил меня, что все было именно так: за тридцать восемь лет его профессиональной жизни ни разу не случалось, чтобы он не доставил письмо по назначению. Возможно, в этом утверждении была некоторая бравада, но я понял главное: никогда ни одно письмо не было ему безразлично. Он всегда делал все, что мог, чтобы честно выполнять свою работу, и гордился этим.
Однако времена изменились, а герои устали. В один прекрасный день вдруг узнаешь, что двое почтальонов, чересчур загруженных работой, не доставили несколько тысяч писем. Или что другой почтальон просто выбрасывал письма в мусорные баки или сжигал их, потому что не справлялся с доставкой. В наши дни, когда почта приносит нам больше рекламы и банковских отчетов, чем известий о дорогих нам людях, получается, что из-за плохой работы этого уже утратившего все человеческое монстра, Почтового управления, и халатности некоторых его служащих бросить письмо в почтовый ящик — примерно то же самое, что бросить бутылку в море. Будем надеяться, говоришь ты себе, скрещивая пальцы, что оно попадет в хорошие руки.
Разумеется, бывают и исключения — честные люди, почтальоны или служащие отделений связи, для которых работа по-прежнему является вопросом профессиональной чести. Но чаще попадаются такие, кто обращается с письмами — мечтами, надеждами, жизнями, — как мясник с бараньими отбивными. Кто опускает их в твой почтовый ящик точно так же, как мог бы выбросить на помойку или швырнуть тебе в лицо, — да, кстати, иногда они так и поступают. В этой нашей Испании, где мы забыли о веревочных сандалиях старого сельского почтальона, где мы все такие динамичные, такие европейские, такие красивые благодаря логотипам и дизайну, слишком много писем, которые пропадают, писем, которые так и не доходят до адресата, писем, которые оказываются навсегда заключенными в этот идиотский круг, в это чистилище, в это Саргассово море испанской почты. И когда нужно бросить в ящик что-нибудь важное или срочное, приходится — а что делать? — прибегать к услугам курьерских агентств. Которые, естественно, богатеют.
Честно говоря, я очень скучаю по своему старику-почтальону в синей форме. По тому, который всегда звонил дважды и был мне другом.

31.12

Впереди - полумрак.
То ли друг, то ли враг.
Осторожней бы здесь, но похоже,
Не замедлить никак
Полубег-полушаг.
Вот и год так стремительно прожит.

А куда он примчал,
Не понять сгоряча.
Слишком рано. Быть может, во благо.
Что же. Время встречать.
Ярко светит свеча,
И в бокале пунцовая влага.

...Что-то клонит ко сну,
Но не ставлю в вину
Я такое сомнительной смеси.
В эту ночь отдохну:
Целый год на кону.
Вот и все. Просыпаемся в десять...

(no subject)

Рассказывают, что однажды к известному ленинградскому актеру Николаю Симонову пришел за кулисы какой-то пьяный парень и стал требовать по-хамски контрамарку за спектакль Симонов возмутился и хотел его выгнать.
- А помнишь,- закричал парень, - как ты меня в жопу целовал?!

В фильме "Петр I" есть такая сцена: Симонов (Петр) целует младенца в попку. Прошли годы, младенец вырос...

(no subject)

Царь Михаил Федорович в благодарность за подвиг Сусанина пожаловал деревне Коробовка вечное освобождение от налогов, крепостничества, военной службы и полную свободу дебошей. С тех пор там пьют беспрерывно, хотя все льготы давно отменили. На душу населения приходится 200 литров водки в год...